УкрРус

Я далек от мысли, что Путин глуп. Это самое страшное - Алексей Коган

  • Я далек от мысли, что Путин глуп. Это самое страшное - Алексей Коган

Андрей Рушковский. Сегодня гость "Обозревателя" - Алексей Коган, продюсер, радиожурналист, замечательный человек. Человек, который открыл джаз для Украины, а Украину – для джаза. Можно так тебя назвать?

Алексей Коган. Сейчас, наверно, да. Лет 30 назад, когда я начал работать на радио, так нельзя было сказать. Но сегодня, может быть, правда в этом есть. Тут нет ни кокетства, ни какой-то псевдокомплиментарности с твоей стороны. Да, наверно, так. Хотя раньше для этого дела пытались много работать и Владимир Степанович Симоненко – светлая ему память, и Николай Амосов – на Украинском радио, Леонид Гольдштейн. Им, наверно, было немножко тяжелей в те времена... Но как внештатник - с 85-го, как штатник с обновленного "Проміня" - с 92-го, это да.

АР. И организация многих концертов...

АК. Это было раньше. У людей короткая память. Волна живой музыки в Киеве, наверно, появилась благодаря Эрику Айгнеру, его заведениям, прежде всего "Клубу 44". И именно в 99-м у меня начались концерты в клубе "Динамо". Их было 152, и я думал, что это личный рекорд. Теперь уже в "Мастер-классе" завтра – 222-й концерт. А потом пошли концерты весомых музыкантов – Джон Маклафлин, Джо Завинул, Мейнард Фергюсон, Виктор Бейли, Майк Маньери. Очень много музыкантов... Сегодня стараемся – Jazz in Kiev и вот уже три года с "Альфа Джаз Фест". Я там выполняю функцию арт-директора. Будет ли фестиваль в следующем году, я не знаю. Свой фестиваль мы отменили, и считаю, что правильно сделали. А делать фестиваль благотворительным... Во-первых, учитывая ситуацию, ты не знаешь, приедут ли музыканты. Во-вторых, если вы хотите заниматься благотворительностью, нечего делать фестивали. Есть люди, которых я знаю, - это прямая помощь. Можно передать то, что ты хочешь, без лишней помпы и без пиара. Поэтому решили фестиваль не делать.

АР. Конечно, нам было бы хорошо с тобой устроиться комфортнее и поговорить о джазе. О каком-нибудь Роне Картере или Чарльзе Ллойде. Но нынче другие времена. Во время войны звучит не совсем та музыка. Ты недавно был в Штатах. Как американцы воспринимают наши беды и заботы?

АК. Несмотря на общую калечку, что американцы... в джазе это действительно так - (б) не хотят видеть дальше своего носа, (а) не видят просто ничего дальше своего носа – на вопрос: откуда вы? – я говорю: Украина – сразу хлопают тебя по плечу, проявляют какое-то уважение. Даже на улицах, где угодно. Это есть. Люди на нашей стороне – это однозначно. Я не видел никого, кто бы сказал: да ладно, вы просто находитесь в плохом месте. Вот сейчас все убедились в том, что это действительно плохое местоположение – не там ваша страна появилась, не там, где надо.

АР. А где они нам предлагают? Куда перебраться?

АК. Нет, вообще очень открытое отношение. Для меня то, что называют американской ослепительной улыбкой, ничего не значащей, - это преувеличение. Так же как про горячих скандинавских парней. Это стереотип, который нужно разрушать. Вот эта их сентиментальность, желание быть с людьми, которым плохо, - меня это поражало не один раз. Я никогда не забуду свой первый визит в Штаты. Получилось так, что это была официальная поездка. Поехало шесть человек, я был старшим группы, хоть и не кагэбист. Мы прилетели в Майами для участия в фестивале – в маленький городок, который называется Голливуд во Флориде. В программе пребывания было написано, что нас встретит директор фестиваля, известный нейрохирург и меценат Джон Рональд Вебер. Вы сразу его увидите – он двухметрового роста. Он устраивает обед в честь украинской делегации в китайском ресторане.

Когда я пришел в китайский ресторан – я не поклонник китайской кухни – вышла госпожа Ванг, как сейчас помню. Ресторан очень большой, очень известный, там надо записываться заранее. Мы сидели все за круглым столом. А в американском посольстве нас предупредили: возьмите, пожалуйста, фотографии своих близких, родных – вас будут расспрашивать о семьях. Казалось бы, несовременно. Но в этом что-то есть очень теплое и человечное. И подошла она и говорит: господа, только вы не волнуйтесь, может быть, кто-то из вас не любит китайскую кухню. Я поднял руку и сказал: that’s me, sorry. Она говорит: нет проблем. Отвела меня в сторону – все было по-европейски за общим столом. Там, кстати, попробовал и понял, что это тоже была какая-то калечка, с моей стороны… Меня завели в подсобку и сказали: хотите позвонить домой? У нас есть такая возможность. А почему мне такая привилегия? А это был мой день рождения. Я позвонил домой, поговорил с женой, с сыном. А затем вдруг в ресторане выключили свет, вынесли несколько пирожных, были нарезаны фрукты, все это имело вид торта. Горели свечечки, они спели Happy birthday to you... Мне тогда исполнилось 45 лет. Это была первая поездка – 2002 год. После которой наш общий знакомый – фотограф-репортер Ефрем Лукацкий – когда увидел мою фотографию на берегу океана, говорит: чувак, а где это ты? Написано 10 ноября – это же твой день рождения! Да вот, говорю, мы – в Майами, купались в океане. А сколько стукнуло? Я говорю, 45. А, говорит Ефрем, пора вклеивать в паспорт последнюю фотографию... Потом мы пошли на концерт. Нас посадили в ложу для гостей – шестеро киевлян – и вышел Рональд Вебер, директор фестиваля... Я никогда не забуду этого. Это что касается Америки и этих улыбок... И сказал: вы знаете, я встречался с делегацией из Украины, мы говорили два часа, мы рассказывали друг другу о своих семьях, о жизни в наших странах. Мы поняли, что проблемы у нас совершенно одинаковые, любовь к джазу – абсолютно одинаковая. Что несмотря на огромное расстояние, которое нас разделяет, мы очень близки. И вот сегодня у одного хорошего человека день рождения – ему исполнилось 45 лет. И говорит мне: Алекс, встань, пожалуйста. В зале 3 тысячи мест, я поднимаюсь, и три тысячи человек начинают петь Happy birthday to you!.. Если это не фейк, то я согласен с артистом Алексеем Серебряковым, который эмигрировал в Канаду из России, который говорит: пусть лучше мои дети видят так называемые американские натянутые улыбки, нежели русское хамство. В этом что-то есть.

АР. Да эти улыбки давно уже перестали быть натянутыми. Если изначально было какое-то желание показать себя, то сейчас это у них естественно.

АК. Может, это было случайно. У нас был концерт в зале библиотеки ООН – детки выступали, наши скрипачи и трио Наташи Лебедевой, и я был в этой группе. По-моему, украинцев проверяли не так тщательно, как всех других. Мне так показалось. Может, потому что дети были в делегации. Но были скрипки – футляры, похожие на что-то другое. И наши музыканты с аппаратурой. И очень тепло было в Украинском музее. Это понятно... Когда ты идешь по Нью-Йорку в прекрасную погоду и видишь самопальную надпись от руки: Кафе Стріча, Банк Самопоміч... Очень был теплый концерт в Украинском музее. Спасибо всем, кто его организовал.

АР. Это одна сторона – заокеанская. Есть и другая – Россия, которая тут близко. Ты же общаешься с россиянами, с музыкантами?

АК. Ты знаешь, последнее время я общаюсь только с теми россиянами – да простит меня... я скажу правду – кто звонит мне. Я перестал лайкать фотографии с Фейсбуке. У меня уже давно внутреннее неприятие того, что происходит там, у наших соседей. Мне даже как-то стало страшно. Приехали очень близкие мне люди из России, и я спросил: ребята, я уже давно не был в России, не был в Москве - почему-то говорят, что люди на улицах ходят с лицами, как описывал Эрих Мария Ремарк в "Трех товарищах" - Берлин 33-го года. Какие-то напряженные люди, готовятся к войне – это правда или нет? Жена моего товарища сказала: в этом есть доля правды, но это не совсем так. А вот мой товарищ, человек опытный, сказал: да, это так. И мне как-то стало страшно. Опять же я не имею права судить людей за их высказывания и не буду называть фамилий. Я говорил с очень известным музыкантом, который поддерживает политику Владимира Путина в силу многих причин, вроде бы объективных... Но когда в ответ ему говоришь: ты помнишь студию, где мы с тобой писали? Там сейчас пацанам 19-летним руки-ноги отрезают. А я на работу в феврале-марте по трупам ходил. Потому что мне не надо на Майдан ходить – я, как и ты, живу на Майдане. И все это проходило на глазах. А я работаю на Крещатике, 26. Представляешь... Кстати, тоже были странные вещи. Когда ты подходишь к этой арке, и подходят четыре дюжих молодца, очень хорошо экипированных, с эмблемами Правого сектора. Обступают тебя со всех сторон. Я – фаталист: будет что будет. И говорят: пане Алексію, ми кожної п’ятниці слухаємо вашу програму – ми вам дуже вдячні. Сюр какой-то!

АР. Это потрясающе, конечно.

АК. Это Кустурица в чистом виде. Когда на Грушевского убивают пацанов, а на Городецкого люди сидят в Рок-кафе, в "Феллини", обедают, улыбаются. А ты идешь мимо и не понимаешь, что происходит. И ты знаешь, что... Иркутск как-то поддерживает, Архангельск поддерживает нас – а они не считают себя Россией. Они, когда едут в командировку в Москву – Новосибирск, Иркутск, Архангельск – они говорят: ты в Россию едешь? Эти ребята из Архангельска, поморы, мои друзья... Не хочу никого обижать. Как Тарас Шевченко сказал, у кожного своя доля і свій шлях широкий... Когда я говорю с музыкантами (а в основном у меня знакомые – только музыканты), с журналистами из России, и мне пытаются что-то доказать, что они все такие, что мы ни в чем не виноваты, ты знаешь, о чем я думаю? Я тебе честно скажу. Господи, какое счастье, что это не я на их месте и мне не приходится ни перед кем оправдываться. Потому что так сложилось. Я прекрасно знаю, что политические деньги на любой фестиваль – они пахнут. И если у тебя есть возможность, их лучше не брать. Я никогда этим не грешил. Не грешила и компания, на которую я работаю, в которой тружусь со своими друзьями. И поэтому все это очень тяжело... Но кто-то получил очень много бонусов оттого, что нас поставили в такие условия. Извини меня, в 57 лет сидеть за столом с друзьями и подымать тост за мир – я никогда не думал, что такое будет.

АР. Никто из нас не мог представить себе, что такое может быть.

АК. Хотя, с другой стороны, как-то все оно вместе... Умер Чарли Хэйден, который успел выступить во Львове. Это был известнейший пацифист. Ты знаешь, я сегодня могу сказать: пусть в меня бросают камнями... Вспоминая, что у меня есть сын и двое внуков... Сегодня я глубоко убежден в том, что для меня слезы матери убитого сепаратиста, слезы матери убитого добровольца, слезы матери убитого солдата Нацгвардии – они для меня абсолютно одинаковы. Ну, как говорят, кому война, кому мать родна. Кто-то греет на этом руки, абсолютно точно. Кто-то договаривается за спиной у людей. И что, погибают дети больших чиновников или начальников? Нет. Как всегда погибают простые люди, с двух сторон. Много, очень много людей. Причем, мне кажется, мы реальных цифр не знаем, что ужасает ее больше... Ну, Кустурица! Я вот хожу и говорю: сюрреализм! Фильмы Кустурицы в Украине. Кто бы мог подумать?

АР. Раннего Кустурицы, наверно, все-таки.

АК. Такого чернушно-сюрреалистического, я бы сказал. Тяжело это все, тяжело. Я помню рассказы моего деда о войне – он всегда говорил: однієї правди на війни не буває – на війні правд завжди багато. Я ничего не смогу доказать матери ребенка, допустим, непонятно кем убитого. Или "ополченцами", или украинской армией. Ну, как говорят, война все спишет? Я же понимаю, что ей в разговоре я ничего не смогу доказать. Потому что у нее забрали то, что считается в жизни самым дорогим – жизнь ее ребенка. И как мне говорить, как на нее смотреть? Не знаю... Причем, я вижу этих людей – переселенцев. Это ужасно. Они – как загнанные звери. Я их часто вижу – они к нам приходят на концерты в мастер-класс, где я каждую среду провожу концерты... С другой стороны, мне кажется, война, не война – люди должны заниматься, чем занимаются. Может, это плохая параллель. Представляешь себе, пекарь говорит: не, чуваки, война – я не буду хлеб печь… Мы делали концерты все время. Мы понимали, что получаем меньше людей в мастер-классе – на наши локальные концерты. Что, действительно, людям с Грушевского или с метро "Арсенал", в силу тех событий февральских, очень трудно было к нам попасть физически. Тем не менее, люди приходили, и концерты шли. И в этом году у нас даже не было летних каникул. Мы работали все лето.

АР. Хорошо, а в отношении музыкальных контактов с Россией – как теперь?

АК. Да никак. Последний раз, когда у меня были контакты, я пригласил квартет на фестиваль "Альфа Джаз". Когда, ты помнишь, мы отменили в последний день семь концертов. В день гибели 57 десантников концерты прошли, потому что траур был объявлен на следующий день. Единственное, что нам удалось – да и нам можно было ничего не говорить – удалось договориться со звездами, которые выступали в последний день на платной сцене. Это нам еще, я считаю, повезло, если можно так сказать. Чарльз Ллойд переделал свою программу, абсолютно – играл реквием. С Лаки Питерсоном было труднее – он из Нового Орлеана, у него другой менталитет. Он говорит: брат, я вам сочувствую, погибли ваши солдаты, это да. Но я из Нового Орлеана. Мы, когда несем человека на кладбище, мы поем грустную музыку. Но ты же, говорит, не понимаешь – им сейчас, всем 57-ми, гораздо лучше, чем нам с тобой. Их уже встретил архангел Гавриил с трубой, им уже хорошо, чего тут уже? Им уже лучше, чем нам... И вот он выходит, его музыканты говорят: мы выражаем соболезнования, а потом как дали по блюзу новоорлеанскому! И куда тебе деваться? Это был самый жуткий фестиваль в моей жизни...

И вот были музыканты из России, нормальные ребята. Я пытался троллить осторожно – они стояли возле "Копальні кави" вчетвером, совершенно растерянные. Я не буду называть эти имена. Я страшно волновался за их концерт, и, ты знаешь, я очень рад, что они должны были выступать в тот день, когда все концерты отменили. Я уже хотел разговаривать, чтобы сделать дополнительную охрану на их площадке. Хотя ребята абсолютно адекватные. И вот я прохожу, перебегаю с места на место, а они стоят возле "Копальні кави". Никогда не забуду. Я подошел, говорю: ну! по мордам много получили за русский язык? Стоят, прячут глаза. Я говорю: бандеровцев много видели? Стоят. Потом один меня отводит в сторону, говорит: да мы уже квартиру сняли, прилетим домой, возьмем жен и приедем сюда на неделю. Это обычные люди, музыканты. Это страшно, что музыкантов пытаются ссорить – самое страшное, что может быть. А никому ничего не докажешь. И я не собираюсь никому ничего доказывать. Я знаю примеры, когда сын с отцом на разных позициях - живущие не России, а здесь. Это страшно... Так вот и Чарли Хэйден – он был настоящий пацифист. Он играл музыку из знаменитой пластинки Ballad of the Fallen – "Баллада о погибших". Когда кровь проливается с любой стороны – это ужасно. Тем более, в XXI веке – это страшно.

АР. Как разруливать? Как из этого вылезать?

АК. Ты такие вещи спрашиваешь! Я не знаю. Может быть, я немножко поддался панике... Первая такая паника у меня была в 86-году, когда Чернобыль был. Но как только я отправил свою жену с ребенком, мне стало все абсолютно фиолетово. Ты, наверно, помнишь Киев 86-го года...

АР. Да! Чистые улицы, и гуляем вовсю!

АК. Пьяные мужики, ни одного ребенка, ни одной бабушки, парки пустые абсолютно, все цветет. И гульня – все! Красное вино выводит стронций. Боже, сколько я его тогда выпил – наверно, больше, чем за всю жизнь... И вот сейчас, в марте, как-то я тоже напрягся. Причем не за себя. Я начал мучительно думать, куда можно выпихнуть моих родных, если, не дай бог, начнется что-то... Сейчас этому способствует Фейсбук – лучше его не смотреть.

АР. Да, информация, конечно, идет очень-очень специфическая.

АК. Я вот как-то перестал. Не потому, что от себя не спрячешься, нет. Я сейчас частично во внутренней эмиграции – я для себя придумал такой термин. И частично – по старому принципу: делай, что должно, и будь что будет. Я делаю то, что должно: мы продолжаем делать локальные концерты, не проявляя никакой псевдоактивности. Мы принимаем участие в благотворительной деятельности, но делаем это без пиара. Люди, которые знают, о чем я говорю, сейчас мысленно скажут нам спасибо – я в этом уверен. А пиара никакого – боже упаси. Это никому не надо. Абсолютно. Там посмотрим... Фестиваль "Альфа Джаз Фест" мы готовим, а будет ли он – мы узнаем в конце февраля...

АР. Мы выбрали новый парламент. Это обнадеживает?

АК. Я не знаю, нужно ли было стоять на Майдане, чтобы выбрать то же самое. Хотя, с другой стороны, я очень многих вещей не понимаю, наверно, в силу своей непросвещенности. Я – человек все-таки аполитичный. Мне кажется, не так все должно быть.

АР. А как?

АК. А вот ты знаешь, тут Жванецкий включается: как не надо, знают все, а как надо, не знает никто. Я – противник всяких дел, когда попадают в парламент боевые офицеры, которые действительно защищают нас. Мне непонятно, что они там будут делать.

АР. Законотворчество – это немножко другая профессия.

АК. Я сразу вспоминаю - господи, прости - эту несчастную бабу Параску. Как можно было давать ей Героя Украины? Не зря же потом злые языки говорили: для Ющенко она стала баба Поразка. Что-то в этом есть... Но опять же, поскольку я в этом не разбираюсь, это все равно, что спорить с кем-то, кто не разбирается в джазе, и что-то ему доказывать. Я предпочту гнусно улыбнуться, спрятать голову в плечи и, как Жванецкий говорит: чесночком не тянет? А ты отойди, и запах вместе с тобой – к чертовой матери! Я не знаю... Я могу сказать одно. Я это говорю почти во всех интервью, но это правда, поверь мне на слово. Я считаю, что если бы все относились к своей работе, как я, мы бы жили лучше. Я вот так скажу. И больше я не хочу это комментировать, не хочу говорить, потому что я в этом ничего не понимаю... У меня в лексиконе нет слов "попса", "галимая", там "музыка вульгарная", "музыка хреновая". Меня научили в детстве, что музыка не бывает вульгарной – бывает вульгарное исполнение. Меня научили, что если тебе что-то не нравится, это еще не значит, что это плохо. Меня научили отрицать то, что знаешь хорошо. Как я могу отрицать то, что я не знаю? Парламентские все эти дела... Единственное, что меня не покидает впечатление, что это действительно какой-то подковерный дерибан. Это несерьезно, как говорила Хоботова. Несерьезно.

АР. Но, к сожалению, это серьезно.

АК. Это несерьезно с их стороны. Вот опять же Жванецкий: как не надо, знают все, как надо, не знает никто. Понимаешь, когда у меня от удивления поднимаются плечи! В Ровно, в лесу, стоят какие-то танки и БТРы, которые украинская армия не может получить. Вертолеты, которые отданы в аренду каким-то компаниям, которые не могут забрать. Харьковский завод, который должен выпускать технику и который объявляет дополнительный набор рабочих, чтобы работать в три смены, и там какой-то саботаж. А где же наши доблестные органы? – мне хочется спросить. Для меня это загадка. Но я в этом ничего не понимаю. Я в данном случае – наблюдатель. Просто я смотрю: ребята, это неправильно.

АР. Но большинство из нас – наблюдатели-то.

АК. Вот в этом и проблема, наверно. Я не знаю, как ответить на этот вопрос. Я знаю, что если я не выйду на радио в эфир, будет молчание. Поэтому я на него выхожу. Я знаю, к любому эфиру, который со стороны кажется легким, нужно очень тяжело готовиться. Я знаю, что на встречу желательно не опаздывать. Потому что отец меня учил: если ты опаздываешь на встречу, ты – вор банальный. Ты крадешь время других людей. Вот это я знаю. Вот поэтому я не лезу в политику. Я никогда не хотел быть директором радио. Я всегда хочу немножечко влиять на политику радио и хочу быть эфирной лошадью. Иметь побольше времени в живом эфире.

АР. Возвращаясь к нашим связям с Россией – самостоятельное развитие украинской культуры возможно?

АК. Безусловно. Абсолютно, причем здесь одно к другому? Оно же возможно в Польше, у наших других соседей. Почему мы смотрим только в ту сторону? Давайте посмотрим в другую.

АР. Все-таки здорово было все повязано, согласись. И в музыке тоже. Когда приезжал гость из Европы, он отправлялся в Россию и сюда.

АК. Наверно, этот вопрос уместнее задать людям, которые работают в шоу-бизнесе и массовой культуре. У украинских джазменов другие ориентиры. Сейчас ребята учатся в Граце или в Америке, или в Канаде. Если едут на гастроли, им гораздо легче кому-то что-то доказать в Польше, в Сербии или в Словении. А вот эти все дела, которые были раньше: вы давайте пригласите россиян, а потом мы пригласим вас. Как правило, мы приглашали, а обратной связи не было. И получался опять любимый мой Жванецкий – современная дружба. Знаешь, что такое дружба современная по Жванецкому? Которая допускает наличие одного дружащего. Зачем быть таким одним дружащим? Я не могу сказать, что в России сейчас джаз на каком-то жутком подъеме. Есть, безусловно, талантливые имена. Они выпускают хорошие диски, к ним приезжают хорошие исполнители. Но допустим, фестивалей такого уровня?.. Локальных концертов гораздо больше, чем в Киеве, и звезд там гораздо больше. Но таких фестивалей... Ну, может быть, бутмановский "Триумф джаза". В Курске – там Леня Винцкевич с Колей Винцкевичем, папа и сын, делают шикарный фестиваль, очень хороший, очень теплый. Вот они когда были на нашем фестивале два года назад, когда еще якобы было безоблачно, они говорят: не зависть, а радость за вас. Леня Винцкевич, Коля Богайчук из Москвы – они умеют радоваться успехам других. Там нет этого синдрома старшего брата. Аркаша Шилклопер, который уже не в Москве, а в Германии. Сережа Манукян, который звонит и волнуется. Ребята из Иркутска... Они в шоке. А потом еще прочитают: никогда мы не будем братьями... По-моему, все, что сейчас удалось сделать России, - это, действительно, вот вы хотите, чтоб мы так, а мы будем по-другому, потому что так, как вы, уже нельзя... Поляки иногда мне говорят: теперь вы понимаете нас? Я говорю: да, немножко лучше, чем раньше. Это правда. А с другой стороны, вся эта дружба прибалтов и поляков – они же понимают, что будут следующими в случае чего. Поэтому они пытаются держаться рядом с теми, кто слабее. Не духом слабее...

АР. Твое отношение к такой фигуре, как Путин?

АК. Ой, я не хочу об этом говорить. Я ничего не понимаю. Я далек...

АР. Там нет музыки.

АК. Там военные марши... Я всегда радуюсь успехам наших боксеров, наших спортсменов, но когда идет первая игра – никогда не забуду - сборной Украины и сборной Франции... Когда в Киеве выиграли, и пошла эта пурга! Голый петух, раскрашенный в триколор французский. В Київі обскубли – в Парижі підсмажимо! Сразу после игры. И показывают тренеров, показывают игроков. Я говорю: ребята, тише! Им уже терять нечего, мы вторую игру играем там. Вот этот ура-патриотизм не всегда нужен... Я далек от мысли, что Путин глуп. Вот это самое страшное. Как по мне, пока что все по плану, по черному, но по плану. Мне кажется, пока он мало ошибок допускает. Меня пугает его молчание - об этом многие говорят. Я никогда не забуду последнюю фразу из фильма, когда один из бывших его охранников говорит: он никому не прощает обид. Никогда. Это страшно... Не хочу о нем говорить. Любые тираны для меня это... а это тиран стопудово... Не знаю, как люди ведутся на эту пропаганду, но когда я читаю все – это же бред...

АР. Вот в этом же самое страшное.

АК. Бредятина, но тем не менее... Люди же слушали Баха, а потом концлагеря строили...

АР. Когда я на улице встречаю Лешу, он сразу же мне рассказывает, по крайней мере, три анекдота.

АК. Это правда.

АР. Поэтому мы попросим...

АК. По просьбе всегда не получается.

АР. Мы попробуем завершить наш разговор на анекдотной ноте.

АК. Нет, я же джазовый человек. А джазовые анекдоты – всегда немножко блюзовые, немножко грустные. Вообще для меня джаз – это стопроцентный Чехов. Это смех сквозь слезы. Я все-таки так позиционирую эту музыку... Чувак, ты кроссовок потерял один! – Ты что, чувак? Это я нашел один... Вот это настоящий джаз. Я расскажу свой любимый анекдот. Мои друзья его знают и считают его абсолютно блистательным. Мне его рассказал, к сожалению, ныне покойный французский тромбонист Ален Жибер. Я, кстати, в апреле встретился с его сыном. У него трое детей – все музыканты. И знаешь, в этом есть символ. Когда умер папа, в оркестр пригласили сына. И вот сын играет вместо отца в оркестре. Сын – за отца. Фантастика! Мне нравятся такие вещи. И вот он рассказал анекдот... Гуляют по лесу два джазовых музыканта, один из них видит жабу под ногами. Пытается ее раздавить, и тут жаба кричит человеческим голосом: чуваки, не давите меня, я – джазовый тромбонист! Поднимите меня на руки – я расскажу свою историю. Они говорят: да, брат, что случилось? Да злая фея превратила меня в жабу, но если кто-то из вас сейчас меня поцелует, я сразу стану джазовым тромбонистом. Один говорит: брат, какие проблемы? Подносит его к губам... Другой говорит: стоп, стоп! Что с тобой? Чувак, просто постой и минуту подумай: сколько бабок мы заработаем на говорящей жабе и сколько бабок мы заработаем на джазовом тромбонисте?.. Вот на этой оптимистической ноте... Дальше ты знаешь. Алексей Коган – специально для "Обозревателя" и Андрея Рушковского! Спасибо. Мира вам всем.

АР. Спасибо кафе "Калина", которое нас приютило.

Наши блоги