УкрРус

Солдатская мать: даже родственники погибших россиян не верят в реальность войны на Донбассе

Читати українською
  • Солдатская мать: даже родственники погибших россиян не верят в реальность войны на Донбассе
    Анна Артемьева/«Новая газета»

Ответственный секретарь Союза солдатских матерей России Валентина Мельникова рассказала о вернувшемся насилии в армии, бездействии военной прокуратуры и безымянных "зеленых человечках".

В Союзе комитетов солдатских матерей России состоят около 300 региональных организаций солдатских матерей со всей страны. Себя эти женщины называют "тетками". "Солдат в нашей стране бесправен и защитить себя не может", — уверены в комитете. 25 лет "тетки" помогают военнослужащим отстаивать свои права. Комитет они считают единственной "скорой помощью для солдата".

Интервью с Валентиной Мельниковой публикует "Новая газета":

— Почему молчат родственники погибших и раненых российских военных в Украине?

— Думаю, им что-то обещают товарищи начальники… Но я все время напоминаю историю с Андрюшей Сычевым (рядовой Андрей Сычев в новогоднюю ночь 2006 года подвергся издевательству со стороны сержанта, в результате чего ему были ампутированы ноги и половые органы). После операции, когда уже был шум и тарарам, к Гале Сычевой, к его маме, пришел хмырь из Управления по воспитательной работе и стал ей предлагать 100 тысяч долларов, чтобы они забрали заявление по уголовному делу, чтобы они от всего отказались.

Она мне звонит: "Валь, что делать?" Я говорю: "Не верь, ничего они тебе не дадут, ничего не забирай, все равно уголовное дело есть". Она его послала и правильно сделала.

— А при Шойгу в армии что-то изменилось в лучшую сторону?

— А что может измениться?

— Но ведь преподносится, что у российской армии теперь "новый облик", и "вежливые люди" — это лицо армии.

— Новый облик армии создавали Медведев с Сердюковым. Путин с Шойгу получили приличные Вооруженные силы, реформированные в части управления и всего остального, от Медведева с Сердюковым.

А сейчас все снова плохо. Вернулось насилие, именно офицерское насилие. И что характерно, этим занимаются молодые офицеры — старшие лейтенанты, капитаны, ротные, батальонные… И мы обратили внимание: это началось где-то к весне 2013 года. (По данным Союза комитетов солдатских матерей России, с весны 2013 года только в один московский комитет обратилось более 30 призывников с жалобами на жестокое обращение со стороны офицеров. Причем, солдатские матери отмечают, что московский регион всегда считался одним из наиболее благополучных в вопросах армейских уставных отношений) То есть был какой-то период, когда офицерье, видно, на старых дрожжах еще боялось, но, поскольку нового строгого указания солдат не бить не поступило, это потихоньку началось. У нас появились беглецы, сейчас даже из Крыма. У нас раньше вообще никто не бежал, потому что можно было позвонить. А сколько за этот год мы по психушкам распихали! Потому что ребята просто боятся возвращаться в часть. Они находятся в таком депрессивном состоянии, с чем мы в таком масштабе давно не сталкивались. Потому что если человека унижают, если есть попытки изнасилований, если вымогают деньги, то, естественно, у человека наступает реактивное состояние. Он впадает в депрессию, он может, если есть у него какие-то предпосылки, и с собой покончить. И таких случаев много по всей России.

У нас в "ВКонтакте" есть группа, и мне пишут: "Вот сын пошел в армию, скажите, в какой части хорошо служить?" Я честно говорю: "Дерьмо везде, поэтому следите, что там происходит".

...В свое время у нас на контракт перешла пограничная служба. Они ушли под ФСБ, получили большие зарплаты, большие ресурсы… И мы про погранцов вообще забыли, потому что оттуда нет обращений. Никто не унижает, деньги не отнимает, до самоубийства не доводит. Вот нету этого всего. А раньше погранцы были огромной головной болью.

— А за счет чего это произошло?

— За счет того, что они по контракту. Это равные по статусу люди — что офицер, что прапорщик (у них теперь нет рядовых). В силовой структуре это очень важно. Попробуй офицер что-то сказать… Ему ответят: "Да пошел ты на фиг. Я сейчас рапорт напишу начальнику. Ты кто такой? Ты такой же, как и я!"

То же самое — Внутренние войска: это было просто смертоубийство, мы оттуда не вылезали. Там было офицерье, которое когда-то еще по тюрьмам караулило. Пришел новый главком, почистил офицерские ряды, сказал им: "Ребята, это солдаты. Мы воюем. Чтобы все было о’кей. С Комитетом солдатских матерей дружить, любить и работать". "Горячая линия" как работала у них с войны (2008 года), так и работает. И их офицер и нам, и мамам и позвонит, и все расскажет.

Шойгу досталась армия уже без насильственных преступлений. Знаете, чем было славно МЧС? Нигде так жестоко не относились к солдатам, как в МЧС. Правда, сейчас там тоже стало по-другому, потому что служба стала полугражданской.

— А в чем эта жестокость выражалась?

— Вот характерный пример. К нам обратился мальчик. Офицер взял его к себе как раба, держал хрен знает где, а потом разозлился и облил его серной кислотой из аккумулятора и бросил. Хорошо, люди подобрали. Это было в Поволжье.

А сколько у нас было ребят из МЧС, которые вынуждены были бежать, потому что их били по ногам, по голени и не давали лечить! Ноги чернели, начиналась гангрена. У меня только трое или четверо таких было. В МЧС же всегда было мало солдат. Тем не менее вот такое было отношение.

"Будешь получать 150 тысяч рублей"

— Сколько, по вашим оценкам, российских военных находится в Украине?

— Я считаю, что сейчас в Украине около 4 тысяч российских военных. Нелегально, незаконно. Но военнослужащие-то не знают, что незаконно. А родственники вообще ничего не знают. Перед тем как военнослужащих отправляли в Украину, они родственникам сказали: "Мы там в полях, электричества нету, мобильный телефон зарядить нельзя, я звонить не буду, не беспокойся". Начали беспокоиться, когда первых погибших в начале августа повезли, а от их ребят не было звонков. Вот тогда мне девять семей позвонили: там погибшие, и мы думаем, что сын там, муж там. Как узнать? Мы их всех девятерых нашли. Из них трое сказали, что "нас вернули с Украины".

Но сейчас наши командиры хитрее придумали. Срочникам говорят: "Ты подпиши договор, контракт с ополчением. Будешь получать 150 тысяч рублей".

— И платят?

— Да нет, конечно. Пока ни одного, кому бы заплатили, нет. Но есть те, кто попал в украинский плен. Вот костромские ребята… Девять человек у них было в плену. Среди них кто-то служил по контракту, а у кого-то еще недослуженный срок по призыву был. Они там болтались как бы нелегально, как диверсанты. Они были в отряде, в ополчении, готовили для ополченцев технику, и им сказали: "Давайте у нас подпишите контракт".

— Если российские военнослужащие находятся на территории другого государства, им полагаются какие-то суточные?

— Да, 32 доллара для солдат и 53 — для офицеров.

— А российским военнослужащим, которые были в Украине, эти суточные выплачивались?

— Думаю, что нет. Должен же быть приказ о том, что этот военнослужащий направляется за рубеж, в командировку, и ему должны быть выплачены суточные. Хотя бы постфактум, как было в Южной Осетии: они туда попали, они там воевали, и им выплатили командировочные после нашего нажима. Мы напомнили тогда Главной военной прокуратуре: алё, гараж!

— А сейчас почему не напомнить: алё, гараж?

— Тогда они там были, и всем понятно, что они были, их видел весь мир. А сейчас кому платить-то, если нету никаких людей. Надо же конкретно сказать, что вот эти военнослужащие, вот они оттуда вернулись или они там продолжают службу…

— А "зеленым человечкам" в Крыму, которых тоже видел весь мир, платили эти суточные?

— Думаю, что нет. Например, у пацанов ПВОшников был приказ о командировке только в Новороссийск. А дальше они без всяких документов.

— Почему они тогда соглашались? Они не понимали, что они вторгаются на территорию другого государства?

— Думаю, что нет, не понимали. А вот эта история с тем, как сейчас народ кричит: "Крым наш!" и "Защитим Донецк и Луганск!"… Им ничего невозможно объяснить, они ничего не хотят понимать. Люди с двумя высшими образованиями, имеющие кандидатскую степень, приходят с призывниками и говорят: "Да я не против, пускай он послужит, правда, у него какие-то болезни…" Я не могу этого слышать от людей, не могу. Видно, что человек вообще не понимает, что может произойти с его сыном.

"Если все пойдут, как телята на бойню, что мы можем сделать?!"

— Возвращаясь к костромским десантникам: как сложилась их судьба после возвращения из украинского плена?

— Кого-то хотят уволить. Кому-то говорили, что "снова пошлем на Украину". И сейчас родственники начали беспокоиться. Вот у меня сейчас мама нарисовалась одного из этих десантников. Будем разбираться, потому что нет же документов, ничего нету. Они были в Москве в госпитале, им справку выдали, что они все здоровы. Но при этом всем вдолбили легенду, что их там пытали. Как мне доложил Панков в кабинете у Федотова (Михаил Федотов, советник президента РФ, председатель СПЧ.), мол, "вы же понимаете, мы их, конечно, сразу в госпиталь положили, их же там в СБУ пытали американские инструкторы". И маманькам это вдолбили. А я говорю: "Погоди… Где документ, что его пытали американские инструкторы?"

Мое наблюдение (я думаю, с ним все согласятся): к сожалению, когда что-то связано с какими-то драматическими, трагическими обстоятельствами в семьях военнослужащих, процентов 95 начинают беспокоиться, только когда они понимают, что не получат денег.

— Это же цинично!

— Ну так это было с самого начала. Когда еще в 1989 году мы вместе с маманьками требовали расследования гибели советских солдат в мирное время, одна из мамаш тогда сказала: "Конечно, сына я не верну, но деньги я с них сорву".

Мы взяли за правило всем родственникам говорить: "Боевые" — только парню. Он воевал, это его деньги, что он скажет, то и будем делать. А всякие мамы, тети, идите на три буквы!" Одна мамаша нам так сказала: "Мне надо хозяйство поднимать. Вы деньги мне перешлите, а то парень пришел и пьет теперь". Она не спросила: "Как его полечить? Чем ему помочь?" Она даже не заикнулась. Ей, видите ли, хозяйство надо поднимать!

— А есть у вас какая-то информация, сколько реально погибло российских военных в Украине?

— Информации нет никакой ни у кого, кроме, может быть, Минобороны, и то я сомневаюсь, что у них точные цифры.

— В одном из интервью вы говорили о 20 тысячах российских военных в Украине…

— Нет, от 10 до 15 тысяч. Но я считала это с начала боевых действий, где-то с июня.

— Хорошо, пусть так. Сейчас российских военных в Украине, как вы сказали, около 4 тысяч. Это в несколько раз меньше, чем было. Значит, эти люди должны были вернуться. И если были раненые, то они должны где-то быть, тем более в таком количестве (2500 человек), как вы говорите. Где они?

— Большие потери были в начале августа и в конце августа. Значит, эти раненые где-то сейчас болтаются по госпиталям. В первую очередь по госпиталям Южного округа.

— А то, что тайно хоронят убитых?..

— Тайно… Это было в приемной Дмитрия Тимофеевича Язова (министр обороны СССР. — Е. М.), когда в Баку ввели войска (1990-й). И мужик, полковник юстиции, сказал: "А чего волноваться? Солдаты — это грязь под ногами. У нас, — говорит, — порядок. Мы всегда посылаем телеграммы, спрашиваем, где хоронить". И ведь ничего не изменилось!

Вот по Чечне какая отмазка была: "Не надо печатать фамилии погибших, потому что родственникам будут мстить". Я не исключаю, что эти козлы и сейчас говорят семьям то же самое: "Не надо, а то украинцы вас найдут, там же "Правый сектор"…"

У этих товарищей много всяких идей, как заставить людей замолчать.

Сколько бы раненых и погибших ни было — документов нет, приказов нет… Мы честно будем ждать до Нового года, с Нового года будем, как в 2009-м, обращаться к товарищам законодателям, чтобы они включили в закон о ветеранах вот этот период боевых действий в Украине, чтобы участники получили ветеранские удостоверения, чтобы они получали социальные выплаты, чтобы инвалидов приравняли к инвалидам Великой Отечественной войны со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— А как же законодатели могут это сделать, если Верховный главнокомандующий и министр обороны говорят, что в Украине нет российских военных?

— А вот пусть к нам придут три человека родственников или самих ребят. Чтобы попросить помочь восстановить документы, собрать документы… Нам трех человек достаточно. После трех — это уже систематическое нарушение прав военнослужащих в Российской Федерации. Вот и все. Тут лиха беда начало.

...По погибшим —времени вечность. Пускай родственники обращаются, будем запрашивать, это же все очень долго, это все страшно небыстро. У нас каждая война — это не сразу. У нас ни по какой войне не было, чтобы вот раз — и всё по закону. Это я совершенно ответственно заявляю. Ни Карабаха, ни марш-броска 26 ноября 1994 года (неудачный ноябрьский штурм Грозного чеченской оппозицией и российскими военными. Впоследствии министр обороны РФ Павел Грачев утверждал, что российские военнослужащие не принимали участия в той операции. — Е. М.), ни первой чеченской войны, ни второй чеченской, ни войны с Грузией — у нас никогда ничего нету. У нас государство никогда не думает о том, что оно перед этими людьми, которых бросает на войну, хоть сколько-то ответственно, хотя законодательство выстроено абсолютно жестко и все там прописано: и как надо, и что нужно.

Мы знаем, что, когда всех похоронят, когда раненые придут — кому протез, кому чего, — вот тогда народ повалит. И тогда мы будем заставлять это государство и товарища Путина, чтобы они внесли в законы период военных действий в Украине. Мы уже готовим официальное письмо о внесении в Закон "О ветеранах" этого периода войны.

"У меня слов нет, кроме матерных"

— Руководители ДНР уверяют, что российские военные на Донбасс приезжают исключительно во время своего очередного отпуска. Что вы об этом скажете?

— Я даже не понимаю, как это комментировать, у меня слов нет, кроме матерных. Не могут они в отпуске никуда поехать, не могут! Военнослужащему во время отпуска, если он куда-то едет, дается отпускной лист, ему дается предписание, он приезжает, встает на учет. И если он куда-то уезжает, он должен обязательно делать отметку в военкомате.

— А если он хочет поехать на море в Египет, он и в Африке должен встать на учет?

— В воинской части должны знать, куда он поехал. Без разрешения командования он не может выехать за границу.

— А это всегда так было — или только сейчас?

— Всегда. В отпуск… Повоевать… Нет, ну это бред. Все эти отмазки просто бредовые. Это какая-то другая война. Такой войны с нашей стороны никогда не было. Это война, про которую никто не хочет понять, даже те, у кого родные погибли или ранены, что это реальность… У меня ощущение, что люди, которых затрагивает война, не представляют, что это все по-настоящему, и что смерть — по-настоящему.

— Это как-то связано с тем, что это Украина?

— Нет, это связано с тем, что там все сделано неправильно. То, что там происходит с российской стороны, называется диверсией. У нас в России есть диверсионные подразделения, которые по закону могут делать то, что сейчас там делает армия. Никакая армия этого делать не может, ни при каких обстоятельствах.

— А в Украине есть российские диверсионные группы?

— Думаю, что нет. Ну разве только какие-нибудь хмыри в качестве инструкторов. Там основная масса — это десантники. Диверсии могут делать какие-то подразделения ГРУ или СВР. Они по закону засекречены. У них другие способы оформления всех их действий. Там все по-другому. Женевская конвенция на них не распространяется, Красный Крест ими не занимается — и всё, и никаких вопросов. Армия так действовать не может. И поэтому получается, что люди как бы не верят своим глазам. Они не верят… Я думаю, что и семьи погибших не вполне осознали, что произошло, они не поняли слова из извещения: "…множественные огнестрельные и осколочные ранения".

— А что они должны были понять, прочитав такие слова?

— Что человек погиб на войне.

— То есть на учениях получить такие ранения невозможно?

— Абсолютно. Первое, что я спросила у Главной военной прокуратуры: "Вот извещение — множественные минно-взрывные ранения, множественные осколочные ранения. Уголовное дело возбуждено? Где место временной дислокации воинской части?" — "А к нам никто не обращался. Вот к нам обратятся, и мы возбудим уголовное дело". После этого я перестала звонить в Главную военную прокуратуру. Я говорю, они дурку включили.

— А кто должен был обратиться? Родственники?

— Никто не должен. По каждому факту гибели военнослужащего прокуратура обязана провести проверку. Командир сообщает прокурору, прокурор проводит проверку и, если есть факт смерти насильственной, передает это в военно-следственный отдел. Военно-следственный отдел возбуждает уголовное дело. Я спрашиваю, где уголовные дела по погибшим? Нет этих дел…

Наши блоги