УкрРус

Как российское телевидение создало украинский конфликт

Читати українською
  • Как российское телевидение создало украинский конфликт

Нынешняя власть яростно отрицает "лихие девяностые", но сама страстность этого отречения говорит о глубинном с ними родстве

Среди карнавала типажей, до недавнего времени возглавлявших Донецкую народную республику, — политтехнолога Александра Бородая, реконструктора Игоря Гиркина, писателя-фантаста Федора Березина (того, что уверен, что мы живем в Матрице) — своей незаурядной биографией выделялся помощник Бородая Сергей Кавтарадзе. "Хипстер с автоматом", кандидат исторических наук, пишущий докторскую диссертацию, посвященную архетипам войны, он также снимает кино. Выпустил короткометражку "Гарь" про рабочего, инсценирующего самосожжение, и фильм "Молокобезумия" про психологию насилия. Рассуждая в недавнем интервью о своем участии в войне на востоке Украины, он признался: "Мне это интересно с точки зрения науки и кино".

С точки зрения науки и кино война "на Донбассе" (такой теперь профессиональный жаргон, примерно как говорят "на театре" в мире искусства) — невероятно выигрышный материал. Ученые напишут статьи про "гибридную войну", которая стирает грани между сепаратизмом, терроризмом и агрессией со стороны соседнего государства, про "рынки насилия", на которых торгуют оружием, заложниками, гуманитарной помощью, человеческой жизнью.

Кинематографисты снимут эпические ленты: Михалков — новое "Предстояние", Бондарчук — очередную "Девятую роту". Недавно стала известна история челябинского десантника Николая Козлова, который в ходе боев на Донбассе лишился обеих ног. Его отец, полицейский, в интервью оправдал военную командировку сына и поддержал Путина, при котором "на Урале только жить начали, возрождаться". А дядя, сторонник Болотной, написал в "фейсбуке": "Он теперь безногий до конца жизни. Крым теперь наш, ..ули". История семьи, разделенной войной, достойна пера Маркеса или Шолохова.

Война ворвалась в наши дома в виде страшных кадров, словно срежиссированных дьявольской фантазией неизвестного постановщика: танки среди бескрайних полей подсолнухов, труп солдата, выброшенный из БМП взрывом на провода, бандит с сигаретой в зубах, держащий в руках плюшевую обезьянку из сбитого малайзийского "Боинга".

Но главным героем в этой бойне остается российское телевидение.

Оно спродюсировало и показало эту войну как бесконечный сериал с кучей вымышленных персонажей ("правосеки", "бандеровцы", "хунта", "каратели", "ополченцы"), как непрерывное реалити-шоу, которое уже полгода держит российских жителей прикованными к телеэкрану, превращая часовые выпуски новостей в пятиминутки ненависти. Вполне в духе времени оно адаптировало сюжеты из модных сериалов и компьютерных игр для легковерных российских телезрителей, придумав фантастические истории про "Боинг", набитый трупами (сериал "Шерлок", серия "Скандал в Белгравиа"), и про младенца, распятого в Славянске на глазах у его матери (парафраз эпизода из четвертого сезона "Игры престолов"). Оно вывело особую породу тележурналистов, мальчиков и девочек эпохи интернета, уверенных, что правды и справедливости в мире нет, а есть только "дядя, который им платит", по известному выражению Алексея Волина, и иллюстрирующих свои детские фантазии анонимными роликами из сети. Прикрепив на грудь георгиевские ленточки и медальки за Крым, они уверены, что получили высшую санкцию на свои действия, и превратили российское телевидение в гигантскую мясорубку про производству ненависти и лжи, на фоне которой туповатая пропагандистская машина СССР смотрится верхом объективности и профессионализма.

Путин точно такой же заложник телевизионной картинки, как и простой телезритель

Авторы будущих учебников по медиаанализу напишут кейсы и целые главы про то, как война в Украине и с Украиной была придумана пропагандистами, вместе с симулякрами "Крыма", "Донбасса", "Новороссии" и "русского мира", с мифами о "притеснении русскоязычных" и "руке Госдепа". Этот сценарий был красиво срежиссирован и вложен в голову огромной стране и ее руководству: Путин точно такой же заложник телевизионной картинки, как и простой телезритель. Как заметил Глеб Павловский, "это цена замещения политики массированным телевещанием... или травмовещанием... Создатели образов в "Останкино" просто холодные циники, они безответственны и умеют "делать красиво". (…) "Останкино" играет на путинской клавиатуре и уже во вторую очередь населением России". В России 2014-го воплотился сюжет фильма "Хвост виляет собакой": у нас Эрнст виляет Путиным.

Круг замкнулся: власть поверила в телевизионную картинку и своими действиями ее же воспроизводит.

В январе 1991 года издательство Les Presses de la Cité предложило французскому философу Жану Бодрийяру поехать освещать войну в Персидском заливе, предоставив ему все: перелеты, деньги, документы. Он отказался, сказав, что "живет в виртуальном", и написав затем свое знаменитое эссе "Войны в Заливе не было". В нем философ называет эту войну симулякром в том смысле, что она была порождена телевизором и у наблюдающих за ней по CNN не было никакой возможности знать, происходит ли там что-нибудь на самом деле, или это просто калейдоскоп картинок и пропагандистских клише. Точно так же можно сказать, что и войны "на Донбассе" не было, она была рождена в воспаленном воображении российских пропагандистов и спроецирована телевизионщиками на реальность, как на стены платоновской пещеры. Она вышла из головы политтехнолога-Зевса, как Афина, в полном боевом вооружении. Результатом стали массовые жертвы и разрушения на востоке Украины, потоки беженцев, удар по экономике и репутации России — но при этом война "на Донбассе" была и остается симулякром, проекцией несуществующего, пропагандистской схемой, которая обрела плоть и кровь.

Принято считать, что имперское перерождение России в 2014 году — эпидемия шовинизма, аннексия Крыма, горячая война с Украиной и холодная с Западом — было рецидивом неоархаики, возвращением органической политики с ее "телом нации", "русским миром", "жизненным пространством", "кровью и почвой". Что мы вернулись то ли во времена фашизма середины XX века, то ли во времена романтического национализма века XIX. На деле все ровно наоборот: Крымско-Донбасская эпопея России — пример не архаики, а постмодернистской симуляции, медийной конструкции, которая захватила в заложники подавляющее большинства населения России, политический класс и самого президента.

Нынешняя власть яростно отрицает "лихие девяностые", но сама страстность этого отречения говорит о глубинном с ними родстве

Реальность замкнулась в рамках "крымского текста" российской политики, самодовлеющего дискурса о национальном возрождении, о "русской весне", которая закончилась холодной и ненастной осенью. "Нет ничего вне текста", как говорил Деррида: "крымский текст" занял собой все политическое пространство, аннигилировал и маргинализовал все оппозиционные и сомневающиеся голоса. Маховик неоимперского дискурса раскручивается все сильнее, затягивая в свою воронку (удачный образ, найденный Александром Морозовым) все новых акторов и новые ресурсы, обрушивая одну за другой конструкции национальной экономики, социальной инфраструктуры и внешней политики, копая все более глубокую яму для России.

В полном соответствии с теориями постмодерна, у этого текста нет автора, его пишет коллективное тело целого поколения политтехнологов, выросшего в постсоветской России. Война была спродюсирована пиарщиками и реконструкторами, пропагандистами и журналистами, циничными манипуляторами, словно шагнувшими к нам со страниц пелевинского "Generation П". Нынешняя власть яростно отрицает "лихие девяностые", но сама страстность этого отречения говорит о глубинном с ними родстве, о том, что "хозяева дискурса" все вышли родом из постмодернистских девяностых. Где Владислав Сурков был пиарщиком у Ходорковского, где в легендарном отделе культуры газеты "Сегодня" писал тексты о современном искусстве будущий начальник управления администрации президента Модест Колеров, где Марат Гельман занимался политтехнологиями вместе с Глебом Павловским, а Константин Эрнст делал "Матадор" и "Русский проект". Где Кремль был у них под рукой, а Россия представлялась сделанной из пластилина, из которого можно было вылепить новую нацию.

Из девяностых вышли и наши жуликоватые депутаты, и "осифлянская" Церковь с ее брегетами и нанопылью, и православные чекисты, поющие за роялем "С чего начинается родина", как у того же Пелевина, и сам президент, в малиновом пиджаке вершивший коммерческие дела мэрии Санкт-Петербурга. Из девяностых же вышел и сам проект "Новороссия", родившийся где-то на окраинах гуманитарной мысли, то ли в редакции газеты "Завтра", где махровым цветом цвел постмодернистский китч Александра Проханова, то ли в центре "Арктогея", где строил геополитические фантазмы Александр Дугин. Интересно, что маргиналы тех лет сегодня на коне: Проханов или Лимонов повторяют те же мантры, что и 20 лет назад, но тогда они казались юродивыми, а сегодня реальность сама приехала к ним на танке, и они оказались властителями дискурса и колумнистами "Известий". Нынешняя наша война — запоздалый плод провинциального русского постмодерна, который, казалось бы смыла волна кризиса в 1998-м, но который пророс в нашу эпоху плодами цинизма, симуляции и тотальной пропаганды.

Теперь, кажется, морок "Новороссии" тоже миновал.

Из СМИ исчезли все упоминания о киевской "хунте", у России новые враги: Запад, Америка, санкции. Наши политтехнологи и пропагандисты придумывают свежие угрозы и режиссируют новые истерики. Остаются только гниющие трупы в оврагах под Иловайском, неопознанные тела в ростовских моргах, цинковые гробы и похоронки по российским городам: collateral damage, сопутствующие потери постмодернистской "гибридной войны", невыигрышные с точки зрения телевизионной картинки и малоинтересные для науки и кино.

Наши блоги